«Неплохо жилось здесь фашистам», — подумал полковник и тут же вспомнил те конюшни, где ютились освобожденные ими из неволи три сотни истощенных «остарбайтен» — «восточных рабочих», а точнее, рабов, которые по четырнадцать часов в сутки трудились на хозяина замка.

Угловая комната, примыкавшая к спальне, оказалась кабинетом барона, крупного нацистского бонзы,

Видимо, хозяин поместья имел достаточно веские основания, чтобы не оказаться в руках советских солдат, неожиданно прорвавшихся в этот район Южной Померании.

Герр барон драпал на запад налегке, успев прихватить лишь кое-какие фамильные ценности.

В кабинете все сохранило чопорный порядок, установленный хозяином. Единственное, что вносило дисгармонию, были не задвинутые в спешке ящики стола.

Была и еще одна деталь, говорившая о том, что после бегства господина барона в его кабинет наведывались посторонние. Большой портрет фюрера, висевший на стене, был прошит автоматной очередью. Видимо, кто-то из советских бойцов, захвативших замок, не удержался от желания оставить солдатский автограф на ненавистной физиономии маньяка, изображенного на портрете.

Кабинет, заставленный тяжелыми шкафами, в которых размещались тисненные золотом книги по сельскому хозяйству и великолепная коллекция мейссенского фарфора, приглянулся Рогачеву.

— Пожалуй, я размещусь здесь, — сказал он своему адъютанту-старшине, — распорядитесь, чтобы сюда протянули связь.

Полковник распахнул форточки.

— Пусть хорошо проветрится, — пояснил он, — надо, чтобы отсюда весь фашистский дух вышел.

— Холодно будет. Вы тут замерзнете…

— Ничего. Прикажите истопить камин и выбросьте, к дьяволу, эту образину, — указал он на простреленный портрет Гитлера.

В дверь постучали.

— Войдите! — разрешил полковник.

Через порог кабинета шагнул невысокий сержант-писарь. Он приложил руку к шапке и доложил: