— Ох, грех это! Великий грех!

Армагиргин взбадривал себя глотками дурной веселящей воды и возражал отцу Дионисию:

— Грех — обманывать, воровать, таиться при еде, не накормить и не приютить путника, обидеть ребенка и старика…

— И прелюбодейство тоже великий грех! — поднимал палец с кривым ногтем отец Дионисий.

Он вел долгие речи о могуществе и доброте тангитанского [Общее название чужеплеменников — европейцев и американцев, обладателей огнестрельного оружия] бога.

И в конце концов, сломленный уговорами и водкой, Армагиргин дал согласие креститься.

Впервые в жизни тундровый житель входил в храм тангитанского бога.

Сначала в дымной полутьме он ничего не мог разглядеть. Похоже было на чоттагин [холодная часть яранги (чук.)], когда собирается множество гостей и костер горит не потухая.

У алтаря он заметил огромный медный сосуд, похожий на котел. Сходство подтверждалось водой, налитой в него.

— Варить что-нибудь собираются? — шепотом спросил Армагиргин Кобелева, кивнув на сосуд.

— Вас будут в нем крестить, ваше сиятельство, — ответил Кобелев.

С ужасом поглядывая на купель-котел, Армагиргин уже не слушав слаженного священного песнопения, исполняемого хором молодых якутов.

Отец Дионисий разглядел своим проницательным оком растерянность Армагиргина, подошел и ласково коснулся мягкой рукой:

— Бог милостив…

Бог… Кто знает, каков он окажется для тундрового оленевода?

Размышления Армагиргина прервал отец Дионисий. Он подвел чукчу к священному сосуду, продолжая протяжно петь. Изредка на помощь ему вступал якутский хор, и ровное пение молодых голосов тревожило душу еще больше, словно посвист долгой полярной пурги.

Армагиргин, уже не властный над собой, крепко закрыл глаза: будь что будет…

Он ощутил бритой макушкой холодные капли, струйка воды скатилась на лоб, на нос, упала на верхнюю губу. Армагиргин невольно слизнул каплю и открыл глаза.