Мы сидели под тенью ивы, и, хоть лицо у него было довольное, слушал он рассеянно – по всему чувствовалось, что лишь хорошее воспитание мешает ему встать и уйти. Раза два-три, когда разговор готов был оборваться, Оланда вскидывала на меня настороженные глаза. Нам обеим было плохо, хуже некуда, хотелось, чтоб все поскорее кончилось, хотелось домой. Чего его дернуло знакомиться с нами! Ариэль снова спросил о здоровье Летисии, но Оланда, метнув в меня взглядом, ответила: «Она не смогла прийти». И все, а я-то надеялась, думала, что она скажет правду… Ариэль прутиком чертил на земле геометрические фигуры, то и дело поглядывая на белую калитку. Все было яснее ясного. Так что я очень обрадовалась, когда Оланда вытащила наконец сиреневый конвертик и подала его Ариэлю. Он так и замер, а потом, когда ему объяснили, что это от Летисии, сделался пунцовым и спрятал его в карман, не хотел, видимо, читать при нас. В общем, сразу поднялся и сказал: «Что ж, я рад нашему знакомству». Но рука его была вялая, даже неприятная, и мы просто уже не чаяли, чтоб все поскорее кончилось, хотя потом только и говорили о его серых глазах, о его улыбке, необыкновенной и очень печальной. Еще нас поразило, как он сказал напоследок: «Простите и прощайте!» Мы в жизни не слыхали такого, и прозвучало это так красиво, так трогательно, как стихи. Когда мы пересказывали все Летисии – она нас ждала под лимонным деревом в саду, – меня подмывало спросить, что было в ее письме, но попробуй спроси, раз она запечатала его, прежде чем отдать Оланде, словом, я не посмела, и мы по очереди нахваливали Ариэля и всё восхищались тем, что он так расспрашивал о ней. Мы, разумеется, хитрили, потому как любому понятно, что все получилось странно – и очень хорошо, и очень плохо. Летисия вроде чувствовала себя счастливой и в то же время едва сдерживала слезы. В конце концов мы позорно удрали от нее, сославшись на тетю Руфь – она нас ждет не дождется. А бедная Летисия осталась сидеть под лимонным деревом среди жужжащих ос.