По нашим правилам сама «статуя» не имела права выбрать для себя даже ленточки. Только двое решали, как ее обрядить, и уж в зависимости от наряда она придумывала, что будет изображать. В этой игре были свои хитрости, бывало, мы нарочно нацепим на свою жертву Бог знает что, чтоб у нее ничего не вышло. Иногда «статую» спасало чутье, изобретательность, но чаще дело кончалось полным провалом. Вот когда мы играли в «Живые картины» – все шло гладко, никаких ссор и обид. То, о чем я веду рассказ, началось давным-давно, но как все изменилось с того дня, когда из окна вагона вылетела первая записочка. Вообще-то, не будь у нас зрителей, нам бы скоро наскучили все эти статуи и картины. Самое главное было в том, что каждой, кто выигрывал, полагалось красоваться у самой насыпи и дожидаться в своем наряде поезда из Тигре, который ровно в два часа восемь минут проходил мимо нашего дома. Поезда шли здесь на большой скорости, и мы ничуть не стеснялись пассажиров, которых почти не различишь в мелькавших окошках. Правда, со временем глаза привыкли к мельканию, и мы уже знали, что кое-кто ждет с нами встречи. Один седовласый сеньор в роговых очках каждый раз высовывался из окна и, размахивая платком, приветствовал нашу очередную выдумку. А мальчишки, возвращавшиеся из школы на подножках вагонов, вели себя по-разному. Одни что-то кричали, другие молча и серьезно смотрели в нашу сторону. В сущности, та, кому выпадало быть статуей или живой картиной, не могла этого увидеть: ей же, бедной, нельзя шелохнуться, пока мимо проходит поезд.