— Ты судишь по себе, сука! — заорал он. — Ты такая же б…ь, как твоя мамаша-сводница! — и чтобы успокоиться, стал шумно пить чай.

— Знаешь, — тихо спросила я, — что меня больше всего бесило все эти годы нашего бездарного брака?

— Что?

— Ты пьешь чай, как старый слон с дырявым хоботом! И знаешь, что я мечтала сделать с самого первого дня?

— Что-о-о?

— А вот что! — крикнула я и плеснула ему кипятком в лицо.

Пока Лапузин, воя, ощупывал глаза, я выбежала, в чем была, из дома, прыгнула в такси и помчалась в Царицыно в ждущие объятья Гоши, но попала на пепелище…

— Как?! — вздрогнул Кокотов, очнувшись.

Издевку Натальи Павловны над постельной недостойностью мужа автор «Преданных объятий» принял невольно на свой счет и закручинился.

— А вот так, мой герой! Гошу давно уговаривали продать дачу под снос. Хотели построить там супермаркет. Предлагали хорошие деньги, но он со своим Дюрером только смеялся им в лицо. Я знаю этот бизнес и говорила ему: если кто-то всерьез нацелился на землю, то пойдет на крайние меры. Но он считал, что жалкая охранная бумажка от Минкульта его защитит. Дача-музей! Ха-ха! Пожар начался ночью в мастерской. Гоша по галерее хотел прорваться сквозь огонь и спасти Дюрера, но не смог. Попал в больницу с ожогами и отравлением угарным газом. Погибло все: дом, полководцы, «Женская баня»…

— Погодите, но это же почти «Скотинская мадонна»! — воскликнул писодей.

— Конечно! Сволочь Карлукович так и норовит из любого человеческого горя слепить сценарий. Его третья жена в юности была любимой натурщицей Павла Ивановича, многое знала и, наверное, открыла мужу тайну портрета Сталина. Когда случился этот жуткий пожар, который обсуждала вся интеллигентная Москва, Карлукович сразу сообразил: отличный сюжет! Слепил, продал Гарабурде-младшему, а «Женскую баню» для общедоступности поменял на «Скотинскую мадонну».