Гад! А теперь, Андрюша, войдите в мое положение! Я ушла от мужа к человеку, у которого после пожара не осталось ничего, кроме степени кандидата искусствоведения и диссертации «Метафизика натюрморта». Даже пепелище нельзя было продать — участок оказался арендованным. Я сижу у себя на Плющихе, в дедушкиной квартире — без денег, без помощи и жду ребенка. Лапузин подал на развод, и на все имущество наложили арест. Гоша вышел из больницы, с горя запил и сознался, что у него уже есть две жены и дети: одна, разведенная, но венчанная, живет в Чикаго, вторая, невенчанная, но и не разведенная, уехала к родне во Владикавказ и скоро вернется. Что делать? Я побежала за советом к отцу Владимиру, он меня выбранил, велел непременно рожать и растить дитя, ибо «будет день — будет пища».

— И вы родили? — спросил Кокотов, представив себя гуляющим по набережной с маленькой белокурой девочкой, примерно такой же, какой он запомнил Настю перед своим бегством из военизированного семейства Обиходов.

— Вы опять торопитесь! — нежно упрекнула Наталья Павловна. — Я пошла к отцу Якову. Батюшка успокоил меня, объяснив, что в небесной иерархии непременно найдется место не только чадам, умершим в младенчестве, но и абортированным зародышам, ведь они не виноваты в искусственном прерывании беременности. В своей крови покрестятся! Однако сначала он решил поговорить с моим мужем: Федя тоже был прихожанином храма Косьмы и Дамиана. Но Лапузин обозвал отца Якова штопаным экуменистом, а мне велел передать, что я не получу ни копейки.

— Почему? — заинтересовался Андрей Львович.

— Увы, мой спаситель, вся наша собственность, включая мою галерею и коллекцию советских ню, давно была записана на его бывшую жену, детей, тетю из Калининграда и даже Ахмеда, сторожа нашего дома в Рубляндии.

— Но… — удивился автор «Жадной нежности».