- А когда будет васему благородию угодно.

Чертопханов голову назад закинул, но глаз не поднял.

- Это не ответ. Ты говори толком, иродово племя! Одолжаться я у тебя стану, что ли?

- Ну, сказем так, - поспешно проговорил жид, - через шесть месяцев... согласны?

Чертопханов ничего не отвечал. Жид старался заглянуть ему в глаза.

- Согласны? Приказете на конюшню поставить?

- Седло мне не нужно, - произнес отрывисто Чертопханов. - Возьми седло - слышишь?

- Как зе, как зе, возьму, возьму, - залепетал обрадованный жид и взвалил седло себе на плечо.

- А деньги, - продолжал Чертопханов... - через шесть месяцев. И не двести, а двести пятьдесять. Молчать! Двести пятьдесят, говорю тебе! За мною.

Чертопханов все не мог решиться поднять глаза. Никогда так сильно в нем не страдала гордость. "Явно, что подарок, - думалось ему, - из благодарности, черт, подносит!" И обнял бы он этого жида, и побил бы его...

- Васе благородие, - начал жид, приободрившись и осклабясь, - надо бы, по русскому обычаю, из полы в полу...

- Вот еще что вздумал? Еврей... а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню. Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю. И знай: имя ему - Малек-Адель!

Чертопханов взобрался было на крыльцо, но круто повернул на каблуках и, подбежав к жиду, крепко стиснул ему руку. Тот наклонился и губы уже протянул, но Чертопханов отскочил назад и, промолвив вполголоса: "Никому не сказывай!" - исчез за дверью.

V

С самого того дня главным делом, главной заботой, радостью в жизни Чертопханова стал Малек-Адель. Он полюбил его так, как не любил самой Маши, привязался к нему больше, чем к Недопюскину. Да и конь же был! Огонь, как есть огонь, просто порох - а степенство, как у боярина! Неутомимый, выносливый, куда хошь его поверни, безответный; а прокормить его ничего не стоит: коли нет ничего другого, землю под собой глодает.