Шагом идет - как в руках несет; рысью - что в зыбке качает, а поскачет, так и ветру за ним не угнаться! Никогда-то он не запыхается: потому - отдушин много. Ноги стальные; чтобы он когда спотыкнулся - и в помине этого не бывало! Перескочить ров ли, тын ли - это ему нипочем; а уж умница какая! На голос так и бежит, задравши голову; прикажешь ему стоять и сам уйдешь - он не ворохнется; только когда станешь возвращаться, чуть-чуть заржет: "Здесь, мол, я". И ничего-то он не боится: в самую тёмять, в метель дорогу сыщет; а чужому ни за что не дастся: зубами загрызет! И собака не суйся к нему: сейчас передней ножкой ее по лбу - тюк! только она и жила. С амбицией конь: плеткой разве что для красы над ним помахивай - а сохрани Бог его тронуть! Да что тут долго толковать: сокровище, а не лошадь!

Примется Чертопханов расписывать своего Малек-Аделя - откуда речи берутся! А уж как он его холил и лелеял! Шерсть на нем отливала серебром да не старым, а новым, что с темным глянцем повести по ней ладонью - тот же бархат! Седло, чепрачок, уздечка - вся как есть сбруя до того была ладно пригнана, в порядке, вычищена - бери карандаш и рисуй! Чертопханов - чего больше? - сам, собственноручно, и челку заплетал своему любимцу, и гриву и хвост мыл пивом, и даже копыта не раз мазью смазывал...

Бывало, сядет он на Малек-Аделя и поедет - не по соседям, - он с ними по-прежнему не знался, - а через их поля, мимо усадеб... Полюбуйтесь, мол, издали, дураки! А то прослышит, что где-нибудь охота проявилась - в отъезжее поле богатый барин собрался, - он сейчас туда - и гарцует в отдалении, на горизонте, удивляя всех зрителей красотой и быстротою своего коня и близко никого к себе не подпуская. Раз какой-то охотник даже погнался за ним со всей свитой; видит, что уходит от него Чертопханов, и начал он ему кричать изо всей мочи, на всем скаку: "Эй, ты! Слушай! Бери что хочешь за свою лошадь! Тысячей не пожалею! Жену отдам, детей! Бери последнее!"

Чертопханов вдруг осадил Малек-Аделя. Охотник подлетел к нему.