Он нагнал ее в двух верстах от своего дома, возле березовой рощицы, на большой дороге в уездный город. Солнце стояло низко над небосклоном - и все кругом внезапно побагровело: деревья, травы и земля.

- К Яффу! к Яффу! - простонал Чертопханов, как только завидел Машу, - к Яффу! - повторил он, подбегая к ней и чуть не спотыкаясь на каждом шаге.

Маша остановилась и обернулась к нему лицом. Она стояла спиною к свету - и казалась вся черная, словно из темного дерева вырезанная. Одни белки глаз выделялись серебряными миндалинами, а сами глаза - зрачки - еще более потемнели.

Она бросила свой узелок в сторону и скрестила руки.

- К Яффу отправилась, негодница! - повторил Чертопханов и хотел было схватить ее за плечо, но, встреченный ее взглядом, опешил и замялся на месте.

- Не к господину Яффу я пошла, Пантелей Еремеич, - ответила Маша ровно и тихо, - а только с вами я уже больше жить не могу.

- Как не можешь жить? Это отчего? Я разве чем тебя обидел?

Маша покачала головою.

- Не обидели вы меня ничем, Пантелей Еремеич, а только стосковалась я у вас... За прошлое спасибо, а остаться не могу - нет!

Чертопханов изумился; он даже руками себя по ляжкам хлопнул и подпрыгнул.

- Как же это так? Жила, жила, кроме удовольствия и спокойствия ничего не видала - и вдруг: стосковалась! Сём-мол, брошу я его! Взяла, платок на голову накинула - да и пошла. Всякое уважение получала не хуже барыни...

- Этого мне хоть бы и не надо, - перебила Маша.

- Как не надо? Из цыганки-проходимицы в барыни попала - да не надо? Как не надо, хамово ты отродье? Разве этому можно поверить? Тут измена кроется, измена!

Он опять зашипел.

- Никакой измены у меня в мыслях нету и не было, - проговорила Маша своим певучим и четким голосом, - а я уж вам сказывала: тоска меня взяла.

- Маша! - воскликнул Чертопханов и ударил себя в грудь кулаком, - ну, перестань, полно, помучила... ну, довольно! Ей-Богу же! подумай только, что Тиша скажет; ты бы хоть его пожалела!