На стенах висело много фотографий. Большинство из них было, видимо, тридцати-сорокалетней давности, но все строго одинакового размера. Студент почему-то подумал, что никого из людей на фотографиях нет в живых. (Порой фотографии - и это относится не только к старым, пожелтевшим карточкам - несут на себе невидимую, но точную информацию о смерти модели.) Лишь один из снимков был другого, нестандартного размера. Он был гораздо больше других, и на нем красовался человек средних лет с усами, сросшимися бровями, при галстуке, в черном костюме с широкими бортами. По-видимому, это была паспортная карточка, очень сильно увеличенная. Фотография была в темной раме. Возможно, цвет рамы был случайным, но вместе с тем его можно было принять и за траурную кайму.

Студент почему-то особенно долго разглядывал эту фотографию и чувствовал, что так же пытливо и внимательно его самого рассматривает старуха. Почему-то он уже не ждал, что она когда-нибудь заговорит с ним снова, и ее голос как бы вновь застал его врасплох:

- Та квартира находится в противоположном конце города, у моря. Там есть двадцатиэтажный дом. Квартира там... на последнем этаже. Это квартира моего сына,- она глубоко вздохнула.- Теперь она нам ни к чему. Я хочу сдать ее, разумеется за определенную сумму.- Она опять замолчала, потом так же неожиданно продолжила: - Вернее, за сумму, необходимую для ее содержания: квартплата, электричество, лифт... и все. Лишнего нам не надо. Это и его пожелание,- сказала она и уставилась своим нестерпимо печальным взглядом на фотографию усатого мужчины.

Нетрудно было догадаться, что именно это и был ее сын, и в сопоставлении с ее словами, печальным вздохом, с опустевшей, теперь не нужной и потому сдаваемой квартирой на двадцатом этаже траурная кайма фотографии приобрела вполне определенный и единственный смысл. Расспрашивать было бы бестактностью, тем более что рана была, видимо, свежей, утрата недавней, иначе зачем же занавешивать зеркала, и студент сказал лишь, что ему все же хотелось бы посмотреть квартиру.