- Да ты откуда? - спросил я его.

- Чего?

- Откуда ты?

- Из Ананьева.

- Что ж ты тут делаешь?

- Чего?

- Что ты делаешь тут?

- А сторожем сижу.

- Да что ты стережешь?

- А горох.

Я не мог не рассмеяться.

- Да помилуй, сколько тебе лет?

- А Бог знает.

- Чай, ты плохо видишь?

- Чего?

- Видишь плохо, чай?

- Плохо. Бывает так, что ничего не слышу.

- Так где ж тебе сторожем-то быть, помилуй?

- А про то старшие знают.

"Старшие!" - подумал я и не без сожаления поглядел на бедного старика. Он ощупался, достал из-за пазухи кусок черствого хлеба и принялся сосать, как дитя, с усилием втягивая и без того впалые щеки.

Я пошел в направлении леска, повернул направо, забирал, все забирал, как мне советовал старик, и добрался наконец до большого села с каменной церковью в новом вкусе, то есть с колоннами, и обширным господским домом, тоже с колоннами. Еще издали, сквозь частую сетку дождя, заметил я избу с тесовой крышей и двумя трубами, повыше других, по всей вероятности, жилище старосты, куда я и направил шаги свои, в надежде найти у него самовар, чай, сахар и не совершенно кислые сливки. В сопровождении моей продрогшей собаки взошел я на крылечко, в сени, отворил дверь, но, вместо обыкновенных принадлежностей избы, увидал несколько столов, заваленных бумагами, два красных шкафа, забрызганные чернильницы, оловянные песочницы в пуд весу, длиннейшие перья и прочее. На одном из столов сидел малый лет двадцати с пухлым и болезненным лицом, крошечными глазками, жирным лбом и бесконечными висками. Одет он был как следует, в серый нанковый кафтан с глянцем на воротнике и на желудке.

- Чего вам надобно? - спросил он меня, дернув кверху головою, как лошадь, которая не ожидала, что ее возьмут за морду.

- Здесь приказчик живет... или...

- Здесь главная господская контора, - перебил он меня. - Я вот дежурным сижу... Разве вы вывеску не видали? На то вывеска прибита.