- А где бы тут обсушиться? Самовар у кого-нибудь на деревне есть?

- Как не быть самоваров, - с важностью возразил малый в сером кафтане, - ступайте к отцу Тимофею, а не то в дворовую избу, а не то к Назару Тарасычу, а не то к Аграфене-птишнице.

- С кем ты это говоришь, болван ты этакой? спать не даешь, болван! раздался голос из соседней комнаты.

- А вот господин какой-то зашел, спрашивает, где бы обсушиться.

- Какой там господин?

- А не знаю. С собакой и ружьем.

В соседней комнате заскрипела кровать. Дверь отворилась, и вошел человек лет пятидесяти, толстый, низкого росту, с бычачьей шеей, глазами навыкате, необыкновенно круглыми щеками и с лоском по всему лицу.

- Чего вам угодно? - спросил он меня.

- Обсушиться.

- Здесь не место.

- Я не знал, что здесь контора; а впрочем, я готов заплатить.

- Оно, пожалуй, можно и здесь, - возразил толстяк, - вот, не угодно ли сюда. (Он повел меня в другую комнату, только не в ту, из которой вышел.) Хорошо ли здесь вам будет?

- Хорошо... А нельзя ли чаю со сливками?

- Извольте, сейчас. Вы пока извольте раздеться и отдохнуть, а чай сею минутою будет готов.

- А чье это именье?

- Госпожи Лосняковой, Елены Николаевны.

Он вышел. Я оглянулся. Вдоль перегородки, отделявшей мою комнату от конторы, стоял огромный кожаный диван; два стула, тоже кожаных, с высочайшими спинками, торчали по обеим сторонам единственного окна, выходившего на улицу. На стенах, оклеенных зелеными обоями с розовыми разводами, висели три огромные картины, писанные масляными красками. На одной изображена была легавая собака с голубым ошейником и надписью: "Вот моя отрада"; у ног собаки текла река, а на противоположном берегу реки под сосною сидел заяц непомерной величины, с приподнятым ухом. На другой картине два старика ели арбуз; из-за арбуза виднелся в отдалении греческий портик с надписью: "Храм Удовлетворенья".