— Непременно надо посмотреть там, — сказал Берден, — хотя, я думал, вы там все обшарили.

— Я покричал туда. Мы не пользуемся теми комнатами и поднимаемся туда редко.

— Пошли, — сказал Берден.

Свет в холле был еще слабее, чем в столовой. Малюсенькая лампочка струила бледные лучи на выцветшую от времени, когда-то розовую, плетеную дорожку под ногами и на линолеум, раскрашенный под паркет в темно- и светло-коричневую шашечку. Парсонс прошел вперед и стал подниматься по лестнице. Берден следовал за ним. Дом был большой, просторный, но сколочен из плохого дерева, недобротно и неумело. На площадку второго этажа выходили четыре двери; неказистые, они были обшиты фанерой безо всякой отделки и казались хлипкими; в обрамлении грубых дверных косяков они напоминали заколоченные окна брошенных домов.

— В спальнях я смотрел, — сказал Парсонс. — Боже правый, а она, может, лежит наверху, на чердаке, совсем беспомощная, одна! — и он указал на голые ступеньки, ведущие на чердак.

Берден поразился тому, что Парсонс сказал «Боже правый». Любой другой человек в таком случае сказал бы просто «Боже мой» или «Боже».

— Вспомнил, на чердаке нет лампочки, — сказал Парсонс.

Он вернулся в спальню на втором этаже и вывернул одну лампочку из люстры.

— Осторожно, смотрите под ноги, — сказал он.

На лестнице была кромешная тьма. Берден распахнул дверь, которую нащупал перед собой, и первым вошел на чердак. Он почему-то в тот момент был уверен, что найдет ее распростертой на полу без сознания, и торопился обнаружить пропавшую. Пока он поднимался по лестнице, он представлял себе, каким будет лицо главного инспектора Уэксфорда, когда тот узнает из его доклада, сколько времени она там пролежала, а Берден, который так долго находился в доме, даже не предпринял попытки сразу осмотреть чердак.

Ему в лицо пахнуло сыростью и холодом и запахом камфары.