Подернутый пеленой беспамятства взгляд женщины ничего не выражал.

– Она оклемается?

– Уже оклемалась. Ничего ей не сделается! Холеная телка... типа здоровая... племенных кровей! Жаль, покувыркаться с ней нельзя.

Он глумливо захохотал. Рядом с выбритым мужским лицом появилось второе – круглое, большое и покрытое щетиной. Обоих Глория уже где-то видела.

– О! Гляди-ка, моргает. Привет, крошка! – осклабился бритый. – Как тебе здесь? Нравится?

– Отстань от нее, Игореха.

– Что, даже поболтать нельзя?

– Отстань, сказал.

Из них двоих тот, что с большим круглым лицом, явно был главным.

– Не борзей, Гога! Нам тут еще неделю торчать.

– Товар портить запрещено, – хладнокровно парировал толстяк. – Эй, ты, врачиха! – обратился он к Глории. – Есть хочешь?

– Пить...

Он повернулся к приятелю.

– Принеси ей воды!

Игореха, выругавшись, повиновался. Опять заскрипела дверь. Он быстро вернулся и поднес к губам пленницы горлышко маленькой пластиковой бутылки. Она не смогла сделать лежа ни глотка. Вода, пролившись, потекла по ее подбородку и шее.

– Блин! Надо бы ее поднять...

– Ничего, приспособимся.

Гога отобрал у напарника бутылку и помог Глории напиться. Она хотела спросить, где она и что с ней... но губы едва шевелились, а язык одеревенел.

– Ты спи, врачиха, – сказал ей толстяк. – И ни о чем не думай. Авось все обойдется. В жизни и не такие переделки бывают.

Парень, которого он называл Игорехой, кивал и скалился. С правой стороны у него не хватало двух зубов.

– Сколько нам за нее дадут? – спросил он у Гоги.

– Много...

– Здорово! А когда?

– Не твоего ума дело! – отрезал толстяк.

– Ладно... пойдем ужинать. – Игореха с сожалением поглядывал на Глорию. – Хороша Маша, да не наша! Водка здесь есть хотя бы?