– Есть... только спиртное употреблять не велено.

– Что ж нам, блин, на сухую париться?

– Заткнись, – невозмутимо буркнул Гога. – Сказано: стеречь и ждать указаний. Вот и жди.

– Может, ей рот заклеить? А то типа начнет орать!

– Пускай орет... все равно никто не услышит. Подвал глубокий, место глухое... вокруг ни души.

Парень все суетился, приклеившись взглядом к тесно обтянутой кашемировым свитером груди пленницы.

– Ну раздеть-то ее не запрещается? Только типа раздеть! От нее не убудет! А, Гога?

– Зря слюни распускаешь, – усмехнулся толстяк. – Заказчик у нас серьезный. Шутить не советую.

– Вот, блин, облом!

– Хватит ныть, пошли.

Заросший щетиной увалень чуть ли не силой потащил напарника прочь. А Глория, оцепеневшая и разбитая, осталась лежать на своем жестком ложе. Глаза против воли слипались... мозг боролся с остатками лекарственного дурмана. Ей вкололи сильное снотворное, это ясно... Она перестала сопротивляться, и сон смежил ее подведенные краской веки. Последним, что она вспомнила, был черный внедорожник, который позволил ей обогнать себя на грунтовке...

Колбину еще не приходилось видеть босса в такой прострации. Тот был пьян и едва ворочал языком.

– Тебе нельзя раскисать, – сказал он, подбирая с ковра пустую бутылку из-под виски. – Глории больше не на кого надеяться.

– Все... все пропало... Ее уже не спасти...

– Тебе уже звонили насчет выкупа?

– Нет...

Это было странно. По всем канонам похищения с целью наживы или шантажа злоумышленникам пора бы заявить о себе. Однако телефоны Зебровича молчали. Вернее, звонил кто угодно, кроме похитителей. Поиски тоже не дали результатов.

– Может, заявить в милицию? Они подключат спецов... у них свои методы...

– Поздно! П-поздно, Петя... Это конец.

– Вижу, ты опустил руки. А как же Глория?

Анатолий полулежал в кресле – в расстегнутой рубашке и мятых брюках, вялый, с опухшими от бессонной ночи глазами. Возможно, он плакал. От слов Колбина он дернулся, будто его ударили.