- О gens sceleratissima, taeterrima gens! - вскричал Пилат. - О foetor judaicus!1 - Если ты еще хоть одно слово оскорбительное произнесешь, всадник, трясущимися белыми губами откликнулся Каиафа, - уйду, не выйду на гаввафу. - --------------------------------------1 О племя греховнейшее, отвратительнейшее племя! О зловоние иудейское (лат.) Пилат глянул в небо и увидел над головой у себя раскаленный шар. - Пора, первосвященник, полдень. Идем на лифостротон, - сказал он торжественно. И на необъятном каменном помосте стояли и Каиафа, и Пилат, и Иешуа среди легионеров. Пилат поднял правую руку, и стала тишина, как будто у подножия лифостротона не было ни живой души. - Бродяга и тать, именуемый Иешуа Га-Ноцри, совершил государственное преступление, - заявил Пилат так, как некогда командовал эскадронами под Идиставизо, и слова его греческие полетели над несметной толпой. Пилат задрал голову и уткнул свое лицо прямо в солнце, и оно его мгновенно ослепило. Он ничего не видел, он чувствовал только, что солнце выжигает с лица его глаза, а мозг его горит зеленым огнем. Слов своих он не слышал, он знал только, что воет и довоет до конца - за что и будет Га-Ноцри сегодня казнен! Тут ему показалось, что солнце зазвенело и заплавило ему уши, но он понял, что это взревела толпа, и поднял руку, и опять услыхал тишину, и опять над разожженным Ершалаимом закипели его слова: - Чтобы знали все: поп habemus regem nisi Caesarem!1 Но Кесарю не страшен никто! И поэтому второму преступнику Иисусу Вар-Раввану, осужденному за такое же преступление, как и преступление Га-Ноцри, Кесарь император, согласно обычаю, в честь праздника Пасхи, по ходатайству Синедриона, дарует жизнь! Тут он ничего не понял, кроме того, что воздух вокруг него стонет и бьет в уши. И опять рукой он потушил истомившуюся толпу. - Командиры! К приговору! - пропел Пилат, и в стенах манипулов, отделявших толпу от гаввафы, в ответ спели голоса взводных и пискливые трубы. Копейный лес взлетел у лифостротона, а в нем засверкали римские, похожие на жаворонков, орлы.