Гробовая тишина была внутри дворца, а снаружи шумел ветерок. Видно было иногда, как тучи пыли вдруг вздувались над плоскими крышами Ершалаима, раскинутого у ног Пилата. - Марк! - позвал Пилат слабо. Из-за колонны, ступая на цыпочках и все-таки скрипя мохнатыми сапогами, выдвинулся центурион, и Пилат увидел, что гребень его шляпы достигает капители колонны. - Ну что же он? - спросил Пилат. - Уже ведут, - ответил Марк - Вот, - сказал Пилат, отдуваясь, - вы такой крупный человек. Очень крупный. А между тем подследственных калечите. Деретесь. Сапогами стучите. Впрочем... что ж... у вас должность такая. Плохая должность у вас, Марк. Марк бульдожьими глазами поглядел на Пилата, и в глазах этих стояла обида. Затем центурион отодвинулся, услышав сзади себя звук шагов. Пилат очень оживился. Из-за Марка вышла небольшая фигурка в военном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. - Ступайте, Марк, и караульте, - возбужденно сказал Пилат. Марк вышел, а фигурка аккуратно высвободилась из плаща и оказалась плотным бритым человеком лет пятидесяти, седым, но с очень розовым лицом, пухлыми щечками, приятными глазами. Аккуратненько положив плащ в кресло, фигура поклонилась Пилату и потерла ручки. Не в первый раз приходилось прокуратору видеть седого человечка, но всякий раз, как тот появлялся, прокуратор отсаживался подальше и, разговаривая, смотрел не на собеседника, а на ворону в окне. Ныне же Пилат обрадовался вошедшему, как родному брату, даже потянулся к нему. - Здравствуйте, Толмай дорогой, - заговорил Пилат, - здорово. Садитесь. - Благодарю вас, прокуратор, - приятным голосом отозвался Тол-май и сел на краешек кресла, все потирая свои чистые белые небольшие руки. - Ну как, любезный Толмай, поживает ваша семья? - очень жадно и искренне стал спрашивать Пилат. - Спасибо, хорошо, - приятно отозвался Толмай. - В отделении ничего новенького? - Ничего, прокуратор, нету. Один воришка. - Слава Богу...