Месяц опускал к горизонту свои острые рожки. Человек отошел от амбразуры, заглянул во двор и снова посмотрел на огни в часовне и за ставнями. Жаровня, вспыхнув от налетевшего порыва ветра, осветила ярко-красным светом складки пелерины, в которую он завернулся от холода, и капюшон, надвинутый на шлем. Ступени винтовой лестницы заскрипели. Стражник насторожился, крепко сжав в руке лук. Было время обхода; сержант Юрпель не жаловал сонливых. Он тоже облокотился о зубец башни и проговорил:

— Хозяин молится Богу и девица жжет свечку.

Он глубоко вздохнул. Стражник отлично видел, что тот не прочь поговорить, что слова так и вертятся у него на языке, но, уж конечно, чесать-то им не след. Но он все-таки отважился спросить:

— Занятный малый этот пилигрим, а?

Юрпель пожал плечами и переменил тему:

— Если холода продержатся, завтра выпадет снег.

— При таком ясном небе?

— Тучи находят с рассветом.

— Возможно. Мне снег слепит глаза. Через какой-нибудь час я уж ничего не вижу. Моя стража в снег — пустое дело!

— Да ты уж отдежуришь к тому времени!

— Э! Иногда он лежит всю неделю и даже дольше. Дойдет и моя очередь.

— Дойдет!

— Вот бы узнать, почему хозяин все молится, он ведь строг насчет порядка, да и вздремнуть любит — возраст требует!

— А ты у него сам спроси.

— И именно сегодня! В часовне-то холодно, как на улице!

— Протри глаза! Твоя смена пока не кончилась, а я еще загляну к тебе!

Пока Юрпель спускался, воин ворчал себе под нос:

— Загляну-загляну, а сам-то спать пошел, в тепло! Ну, кончайся же, чертова ночь, нагляделись уже на тебя! Чтоб ты сдохла!

Часовня вряд ли заслуживала своего наименования. Она заключалась в выбеленных известкой стенах, перекрытых размалеванным дощатым сводом. Украшением служило единственное древнее распятие, которое местный умелец грубо наметил в стволе дерева, сохранив местами наплывы коры.