Я чувствовал, как прежняя, давно оставившая меня лихорадка, таинственным образом возвращается ко мне… Он говорил о юном шестнадцатилетнем короле, противостоящем султану Египетскому, о нуждах нашей бесценной Святой Земли, о близкой потере Гроба Господня, и слезы застилали мои глаза… В одну секунду рухнула вся моя жизнь. Каждое его слово пробивало брешь в той твердыне обмана, что я возводил с таким старанием, пребывая под властью иллюзий и обольщения. Когда он произнес: „Мне достались одни красивые слова да обещания, едва скрывавшие неприязнь. Дух крестовых походов угас“, я принял его презрение на свой счет. Господи, Боже мой, суди люди Твоя, вот я весь пред Тобой. Вера моя тепла, а Ты отвергаешь таких. Тебе дороги ледяные иль пылающие, а я не из таких — я всего лишь пресыщенный старик, страдающий от несварения…»

Огромные всевидящие глаза Бога смотрели с распятия на его лысую голову в венчике седых волос. Кожа ее была розовой и такой гладкой, что блики от свечи весело плясали на ней. А внутри, в этой костяной коробке, как цыпленок в яйце, мучительно зарождалась всепоглощающая мысль, дававшая этой жизни цель, смысл и назначение.

Анселен преклонил колени, задрал бороду к резному лику. Терновый венец, никогда прежде им не замечаемый, поразил его: он был сплетен из настоящих черных колючек.

— Господи, Боже мой, неужели они оставят Твой Святой Гроб?.. Можно ли помыслить о таком позоре?.. Шестнадцатилетний король пред лицом неверных, пред ненавистью Саладина… Тюрбаны алеют, как вишни в листве!.. Места Твоих Страстей поруганы и осквернены!.. Знать бы, о, если еще не поздно…

Он начал молиться. Капли расплавленного воска падали на его одежду; он не замечал этого. Но когда холод сковал его ноги, он поспешил подняться и снова на какое-то время сел в кресло; он был изнежен и прихотлив.

Жанна все не гасила свечку. Волосы, рассыпавшись по подушке, делали лицо ее совсем маленьким, и оно казалось почти детским.