Я истратил лучшие годы жизни, чтобы скопить золото и выкупить все, что ты продал. Как скупец, я сократил дворню, отказался от лошадей и собак, от нарядов и драгоценностей; я перестал выезжать и был всеми забыт. Любовь могла еще спасти меня и вернуть к жизни. Но рождение Рено и Жанны стоило жизни их матери. Больше я не женился. Все шло по-прежнему. Но иногда во мне просыпалась ваша кровь, и старые рыцарские сны обступали меня, и тогда я вскакивал в седло и мчался куда глаза гладят, чтобы ветер скачки прогнал из моей головы эти образы. Мало-помалу природа, снисходительная к нашему брату, сделала свое дело, и я успокоился. Волосы мои поседели, потом выпали. Но можно ли вообразить существование более жалкое, чем мое? Я вызываю лишь сострадание, и если вы спросите меня: „Анселен, что сделал ты в жизни?“, я отвечу, как на духу: „Ничего“. А между тем, это „ничего“ именуют здравым смыслом. У меня просят совета. Мне внимают, меня чтят. И все лишь потому, что я убелен сединами и отвечаю не торопясь! Еще говорят, что я никому не причинил зла. Что бы это значило?.. И вот в этом уютном обжитом небытии, на которое я сам себя обрек, что-то случилось, вы слышите меня?.. Появился этот человек! Этот пилигрим! Он, избежавший стольких опасностей, повидавший короля Франции и нашего Бретонского герцога, по пути из Иерусалима попадает именно в мой дом… Именно к нашей двери привела его невидимая рука… Очень странный человек… Усталый и измученный, он светился внутренним огнем. Он окинул взглядом всю комнату и стол, уставленный яствами, и людей, и пылавший камин. Он был счастлив, но душа его кипела от нетерпения… Вы слышите меня?.. Он принес с собой другой воздух, другие мысли, другой образ жизни — и у меня перехватило дыхание! Этот счастливый вечер в его жизни — мгновение, завтрашний день не застанет его здесь. Внимая его речам, я все больше и больше проникался симпатией к нему, и стыд за мое бездействие все сильнее мучил меня.