Тетка зажгла свет в маленькой комнатке, где стояла ее плоская койка, покрытая чистым тканьевым одеялом.

Стена пестрела старыми фотографиями.

- Вот это тетя Вера. Помнишь? Ну, Лукашкова. Муж ее - высокий, здоровый такой, студенческие песни пел басом, его при царе в Сибирь сослали за беспорядки... А вот этого не узнаешь?

Апахалов нагнулся, вглядываясь. Желтые фигуры людей, очертания деревьев и дощатого забора еще выступали из общего желтого тона карточки. На лавочке у забора сидела старушка в черном платке. Вокруг нее стояли и сидели усатые мужчины в пиджаках и косоворотках и женщины в длинных юбках, с короткими кофточками, подпоясанными широкими поясами. Два мальчика и неясная, смазавшаяся тень от собаки были на переднем плане.

- Это ты сам и есть.

- Хорош, - сказал Апахалов. - Только который же, собственно, я? В мятых штанах или этот, что арбуз лопает?

- Конечно, арбуз, - засмеялась тетка, - сразу догадаться можно. Все сели сниматься как люди, а ему хоть по-глупому, да по-своему надо: вот в арбуз по уши впился. Одна корка и получилась. Безобразник.

Апахалов, усмехаясь, рассматривал бледную тень худенького, стриженого мальчика, кусающего ломоть арбуза, потом женщину, стоявшую позади, и, запнувшись, спросил:

- А это позади стоит... мама? - И у самого что-то отозвалось внутри, до того странно было все: пятидесятилетний человек, придерживая на грузном плече одеяло, вдруг выговорил нечаянно, наверное впервые за сорок лет: "мама"...

- Спасибо, хоть мать узнал все-таки, - сказала тетка и вздохнула очень коротко.

Как все люди, много имеющие дела с малышами, она не была склонна к сентиментальности.

- Это не та Соня, которая мне к празднику открытки пишет? - Апахалов разглядывал карточку девочки лет двенадцати, с гребенкой в волосах.

- Где? - удивилась тетка и, посмотрев, махнула рукой. - Ну что ты! Это же моя Клава... Севрукова Клава. Она тебе ровесница. Надо тебя к ней сводить.