Тетка сама потушила лампу, и уложенный на диван Апахалов слушал в темноте, как тикают ходики. На столе самовар спросонья время от времени начинал потихоньку бурчать. За окном уже не было шума дождя, и только журчала по земле стекающая вода и капало с мокрых деревьев. Постепенно в темноте проступали неясные квадраты нижних окошечек. Дверь в кухню была открыта, и оттуда волной шло тепло и пахло березовыми вениками.

"Так вот и живем, так и живем..." - в такт ходиков вспоминал Апахалов прощальные слова тетки, поцеловавшей его на ночь. "Мне-то здесь недельку, пожалуй, пожить можно, просто превосходно, - думал Апахалов, - а каково старухе доживать тут свой век? Нет, вопрос решенный: пускай переезжает. Комната для нее найдется. Пускай за чем-нибудь следит там в хозяйстве. Собственно, неизвестно, за чем следить, но женщины как-то находят: суетятся, волнуются. Вообще следят. Вот пускай и следит, неважно, что хозяйства никакого вроде и не нужно. Ничего, пускай. Соню она, конечно, не бросит, тоже пускай. Конечно, непривычно будет, беспокойно, но раз решено, надо выполнять..."

Утром он услышал под окном сочные взмахи метлы, сгоняющей воду. Тетка гремела на кухне самоварной трубой. Солнечный зайчик на медной вьюшке разгорался все ярче, за окном одна половина двора была освещена солнцем, и мокрое после вчерашнего дождя деревянное крыльцо дымилось на припеке.

За чаем ели горячие пирожки с горохом. Тетка хозяйка была плохая, это все знали, а пирожки были вкусные.

Тетка посмотрела слегка подозрительно, когда Сергей Федорович похвалил.

- Небось все врешь? Нарочно хвалишь, чтобы подольститься? Или правда нравятся? Ну, так это Соня печет. Я кухарка никудышная, всю жизнь такая была. Да с меня и спросу нет: холостяк!

- А славно у вас тут, - заметил Сергей Федорович, - тихо, будто тебя врач выслушивает - пульс слышно.

- Да, грому у нас особенного, правда, нет, это верно. А какая уж тут особенная тишина? Это ты привык там, у себя: в телефоны все разом кричат, трамваи звенят, кругом заседания! Вот тебе и кажется.