Дожевывая со вкусом пирожок, Апахалов откинулся на спинку стула и благодушно огляделся через плечо:

- Нет, у вас хорошо!.. Ходики тикают - на весь дом слыхать. Растут растения всякие тропические. Вот уродец какой-то сидит на этажерке. Что это он, кажется, язык показывает?

Соня вскочила и повернула к свету фигурку шершавого человечка, сделанного из сосновой коры.

- Нет. Разве не видно? Он хмурится, ему щекотно, а другой, который его щекотать должен, того нет, его ребятишки выпросили. Всех растаскали, их у нас много было, а теперь только один этот и остался на память об Мукасее.

Апахалов спросил, что это за Мукасей.

Тетка объяснила, что это фамилия - Мукасеев, а не Мукасей.

- Ну, жил у нас тут один. Это Егорыч его ко мне как-то привел, вот он у меня и пожил тут немного. Делать ему нечего было, он все сидел фигурки вырезывал.

Поглядев на часы, тетка сказала, что, кажется, пора собираться к Клаве.

- Ходики твои молодцом, - заметил Апахалов, машинально сверив стенные часы со своими, - а эти вон висят - не ходят, испорчены?

- Почему им надо портиться? - Тетка встала и бережно повернула на четверть оборота головку толстенных золотых часов, висевших на гвоздике. Озабоченно хмурясь, послушала, прижав часы к уху, и успокоенно нацепила обратно на гвоздик. - Пугаешь только, идут прекраснейшим образом. Чужие. Я и не завожу, чтоб они не портились.

- Ну, чудачка! Да от завода часы разве портятся?

- Как это так? Колесики вертятся. И зубчики цепляются: значит, портятся. Каждая вещь портится.

- Ну, все-таки лет на двадцать - тридцать хватит!

- Так они на хранении у меня тоже не со вчерашнего дня. Мне уже давно их Марков оставил. Как еще на фронт ехал. Вон с каких пор. Часы-то целы, а Марков, я думаю, так и погиб, бедняжка. Конечно, никогда нельзя наверное знать, но у меня теперь мало надежды осталось.