Обнадеживал их и дядька Богдан Бельский. Он успел шепнуть старику Федору Нагому:

— Ждите и надейтесь. Мое слово свято.

Перед самым отъездом, когда все было готово к дороге, младенца Дмитрия принесли к Федору Ивановичу попрощаться.

Морщась от боли, царь сполз с высокого кресла. По малости роста он спустил на пол сначала одну ногу, а затем вторую и, пошатываясь, подошел к царице Марье, державшей на руках сына.

Провожание было обставлено торжественно. По стенам палаты выстроились бояре, князья и ближние люди. У трона застыли с секирами в руках рослые телохранители.

Царь Федор Иванович взял мальчика к себе и, прижав к груди, заплакал. Собравшиеся почтительно слушали царские всхлипывания. Поуспокоившись, он погладил царевичу головку.

— Иди, братец мой, с богом, — произнес царь едва слышно. — Дай бог тебе возмужать, а мне царствовать. Ежели бог продолжит живота моего, ты поспеешь царством владеть, и я тогда тебе поступлюсь престолом, а сам в тихости пребуду и как бог захочет, понеже не вельми желаю власти. Жалко мне тебя, братец родненький, ох, как жалко!.. — Царь снова жалобно всхлипнул.

Кроме Бориса Годунова, стоявшего близ царя, и дьяка Андрея Щелкалова, никто не понял ни слова из царской речи. А для Годунова царские слова были неожиданны и неприятны.

— Мамка, боюсь! — вдруг закричал царевич, упершись ручонками в грудь Федору Ивановичу. — Мамка, возьми меня!

— Великий государь, — тихо, но твердо сказал Борис Годунов, пригнувшись к царскому уху, — дорога царевичу предстоит дальняя, разреши отъезд.

— Иди, свет мой здрав, в путь, — передавая царице оравшего во всю глотку младенца, заторопился Федор Иванович. — Чтоб мне радостно было и впредь видеть тебя. — Он несколько раз поспешно перекрестил Дмитрия. — Возьми просфирку свяченую в дорогу. Мало ли что может приключиться, просфирка-то и поможет.