— Извините меня, ребята, организм требует, — сказал Хоскинс, и я услышал его шаги по направлению к гальюну. Пока он отсутствовал, в кают-компании царило молчание. Несмотря на выпитое бренди, язык мой оставался сухим и шершавым, словно наждачная бумага. Вскоре, однако, Хоскинс вернулся. Стоя в двери и глядя на меня, сказал: — Это на носу, если еще кому надо.

— Вот это для меня! — откликнулся тот, что был поменьше, и исчез за дверью.

Когда же и он вернулся, тот, что покрупнее, встал, потянулся и сказал:

— Ну, теперь досмотрим перед уходом.

— Конечно, пожалуйста, можете смотреть, — согласился Хоскинс, но тут его взгляд упал на палубу, и он воскликнул: — Бог мой, да у нас полкорабля воды!

Да, это была чистейшая правда. Вода сочилась сквозь щели в палубе каюты и булькала под ногами. Я и взгляда не успел отвести от этой картины, а воды прибавилось еще.

Последовавшая затем сумятица стала нашим спасением.

— Наверное, мы продырявили днище, когда сели на мель! — заорал Хоскинс и без всякой на то причины стрелой выскочил на палубу, словно там мог найти ответ на свое предположение. Затем неизвестно отчего погас свет. Я слышал, как Хоскинс натыкается на какие-то предметы прямо над нашей головой. Потом он спрыгнул вниз через передний люк. — Вода поступает слишком быстро! Вам лучше подняться на палубу!

Таможенники, спотыкаясь в темноте, ринулись на мостик по трапу. Судно быстро погружалось, хотя было совершенно очевидно, что особенно глубоко оно погрузиться не может. Чуть впереди, в лунном свете, виднелась мель, в которой увяз нос нашей лодки. Понятно, что под килем не больше трех футов. Хоскинс опять орал: «Помпы! Включи помпы!» И с помощью обоих таможенников я начал откачивать воду небольшой вспомогательной помпой, расположенной на корме. А Хоскинс все бегал, кричал и очень складно ругался, разыскивая «эту проклятую течь». Потом я снова услышал его голос:

— Не вижу никаких пробоин.