Едва мы поравнялись с ними, в воду полетела глубинная бомба. Бух-бух! — раздались взрывы. Между немецкими торпедными катерами повисла стена грязной морской воды, сверкая в лунном свете и скрыв все поле боя.

Мы резко легли на левый борт, накренившись под углом в пятьдесят градусов, сделали крутой разворот, зашли за левый катер и стали палить через его голову. Разъяренный и не разобравшийся в ситуации, второй катер тут же стал изо всех сил обстреливать первый.

Мы замедлили ход и притихли, прекратив огонь и наблюдая, как одна немецкая команда уничтожает другую. Можно было надеяться, что обе стороны постараются продать жизнь подороже.

Вскоре тот катер, что был поближе к нам, не выдержал. Другой подошел к нему почти вплотную, готовясь прикончить противника.

Раздался грохот взрыва, и фашистский катер весь вспыхнул, словно от гнева. Победитель прекратил огонь, подошел еще ближе, горя желанием захватить побольше пленных. Все это время победитель пытался нам сигналить.

Когда же они наконец разобрались, каких пленных берут на борт, там поднялось нечто невообразимое. Крики гнева и боли, вопли упрека и негодования донеслись до нас. И они были слаще музыки. Пока немцы разбирались, мы включили двигатели и подошли к ним на пятьдесят ярдов. Наша канонерка легла на правый борт так, что стрелять могли сразу все пушки.

Две шестифунтовки, шесть двадцатимиллиметровых «эрликонов», восемь легких пулеметов. Чертовски много металла сразу. А для нашей цели слишком много. Весь этот металл обрушился на торпедный катер как гром небесный. Прошло несколько секунд, и катер развалился на куски с коротким ревом, словно свалившееся в шахту животное. Главный артиллерийский погреб поднял жалкие остатки катера на воздух. Некоторое время раздавался плеск падающих в воду обломков, после чего восстановилась мертвая тишина. Тишина победы.