Бирюков, нахмурившись, пригрозил:

— Будете кричать, мигом дежурного сотрудника вызову.

— Не пугай сотрудником. Моя милиция — меня бережет, — хрипло хохотнула. — Подумаешь, обидчивый. «Кри-ча-а-ать…» У меня разговор такой с мужиками. Терпеть вас не могу, алкаши. Всю жизнь, сволочи, поломали! — морщинистое серое лицо ее болезненно передернулось. Дунечка показала на подбитый, почерневший от запекшейся крови глаз и спросила: — Видишь?

Антон секунду помолчал:

— Вижу.

— Кавказец.

— Что кавказец?

— Долбанул.

— За что?

— Спроси его, дурака, — Дунечка уткнулась лицом в ладони и запричитала: — Все против меня, сволочи! Больная я насквозь… Лечиться надо, иначе подохну от болезни… Три рубля дашь за помощь, которую окажу следствию? — неожиданно спросила она.

Бирюков сделал вид, что тянется к телефону.

— Обожди, божди, божди… — проглатывая начала слов, заторопилась Дунечка. — Значит, так, все без утайки, по порядку. Выпили мы с Самолетом самую малость в субботу вечером, чтоб здоровье поправить. Чуточку не хватило. Пошли к другу, чтоб сообразить на «Стрелецкую» или бормотушку. Пришли — друг в ночь дежурит. Попробовали сблатовать его бабу. Куда там! Трезвенницу разыграла, гавкать, как Бобик, начала. Плюнули, идем домой. Ночь, темно, хоть глаз выткни. Лампочки на столбах не горят, тучи перед грозой небо затянули. Подходим к магазину — мама родная!.. — изображая испуг, Дунечка широко открыла глаз. — Кавказец в окно полез! Что делать?.. Шепчу Самолету: «Спасать надо госимущество». Вижу, трусит. Не отступаюсь: «Ну, чего скосоротился, когда на твоих глазах тянут общественное добро? Не ночевать же кавказец туда полез». Дошло до Самолета, принимает решение, меня направляет к задним дверям, чтобы ворюга, значит, через них не смылся, сам хватает железяку и через окно за кавказцем нырь. Я — за кирпичину и к задней двери. Слышу, битва внутри магазина пошла.