Туши, подвешенные на крючьях подвесного конвейера, болтаясь вниз головой, выезжали через прямоугольник из пластиковых лент на одном конце. Жидкое дерьмо хлюпало по их бокам, кровь капала из носа в блестящие стальные сточные желоба, тащившиеся вместе с линией. Рабочие в заляпанных кровью белых халатах стояли на разных позициях и обмывали тяжелых мертвых коров, распиливали их небольшими циркулярными пилами, вычищали внутренности, обдирали шкуру, рубили тушу на крупные куски, потом куски поменьше, освобождали от костей, расчленяли, превращали животных, некогда бывших единым целым, в куски филе. Визг электрических ножей, которыми отделяли шкуру от мяса, прорезали отверстия в более твердых местах, вой косте-пилок, постоянный хруст в пневматическом прессе для черепов. Крипе, чья рука была на плече Стивена, был вынужден орать.

— Вот здесь, чувак, самое милое место. Убойный цех.

Он показал на занавес из пластиковых полосок, откуда начинался путь мертвой коровы. — Но для начала мы поставим тебя на мясорубку.

Рабочие не обращали внимания на Стивена, когда он шел вслед за Крипсом, а сам он внимательно смотрел на них, пытаясь представить, как они, наверное, живут, когда возвращаются домой с работы, и у всех — чудесные жены и дети.

— Вот и всё.

Они остановились у спуска из нержавеющей стали. С рабочей поверхности конвейера Крипе взял кусок говядины размером с младенца и швырнул его обратно. В них полетели мясные крошки, но большая часть куска, связанная с мякотью тканей и костей, обрызгала другой конец колесного приемного желоба. Крипе зачерпнул горсть и протер ее сквозь пальцы, а в этот момент его пах жался к бедру Стивена.

— Гляди, чувак. Мы не просто ее зарезали, мы ее уничтожили.

Он понюхал свои пальцы.

— Как, по-твоему, все, что заставляло ее двигаться, теперь пасется себе благостно на райском поле? Ты веришь во что-нибудь такое? Тогда забудь. У мяса нет мозгов. Оно работает себе, пока не сдохнет или его не зарежут.