Бона скривила губы. Пребывание в холодных покоях теперь, когда на дворе светило весеннее солнце, было ей невмоготу. Она велела Марине разузнать, каковы сады вокруг Вавеля и нельзя ли ей посидеть в тени деревьев с томиком Горация или Петрарки в руках. А быть может, там, среди молодой зелени, посмеяться над выходками карлицы Доси, переданной королем в свиту Боны? Камеристка, как и Паппакода, была наушницей принцессы Изабеллы, поэтому рассказ ее о прогулке по замковым садам не заставил себя долго ждать. Уже на следующее утро, медленнее, чем обычно, расчесывая мягкие и блестящие как шелк волосы сидевшей перед зеркалом королевы, она сказала:

— Сады, ваше величество, здесь небольшие, знакомых нам цветов и деревьев нет вовсе. Но зато… — начала было она и тут же умолкла.

— Говори, — рассердилась Бона.

— В саду гуляют трое деток, — добавила она шепотом.

— Ну так что же? — удивилась Бона. — Ты должна докладывать лишь о том, что в самом деле важно…

— Да… И вот по этой-то причине… Ведь дети-то королевские, светлейшая госпожа.

Бона обернулась так стремительно, что камеристка едва удержалась на ногах и отступила на шаг.

— Чьи дети? Короля, моего мужа? Странно… Я слышала от матушки только об одной дочери. О других детях не слышала ни словечка — ни от Остророга, ни здесь в замке.

— Кто бы осмелился напомнить новой королеве о дочерях от женщин, которых некогда любил польский король?

— Любил? — наморщив лоб, повторила Бона. — Ну, об этом я узнаю у него самого. Польский? Отныне будешь говорить: наш.

— Конечно же, наш.

— И каких же это детей ты видела в садах?

— Двух русых девочек — Ядвигу и Анну. Это дочери короля от первой жены. — Камеристка воздела к небу руки — на одной руке два пальца были опущены книзу. — Они еще малы, покойной матери могут и не помнить.