«Наш неожиданный разрыв, — объяснял герцог, — был вызван моим долгом перед семьей и страной вступить в законный брак, а вовсе не нашими взаимоотношениями, которые выдержали проверку временем, испытаны 28 годами совместной жизни и всегда отличались настолько глубокой взаимной привязанностью, что только смерть одного из нас могла бы покончить с этим». Позже он выражал свою глубокую благодарность Криви и его супруге за доброе отношение к «дорогой графине», причем особое внимание просил их уделять откровенному и весьма подробному рассказу «о ее здоровье, внешности и настроении».

В то время герцогу Кентскому было сорок девять лет. Это был высокий, полный и по-своему статный человек, с роскошными бакенбардами, выкрашенными в темно-коричневый цвет, и почти лишенной волос головой. От него постоянно разило чесноком, а его повседневная одежда пропахла табаком. С женщинами он был чрезвычайно обходителен и подчеркнуто вежлив. У него были толстые, мясистые губы и слегка выпученные, как у всех представителей Ганноверской династии, глаза, однако, несмотря на это, он считался по-своему красивым мужчиной и гордился солдатской выправкой.

Герцог имел давние и прочные привычки, вставал всегда в пять часов утра, то есть даже раньше, чем его отец, и всегда ел и пил в точно установленное время. Словом, у него были нее основания считать, что если в конце концов найдется соответствующая его статусу жена, то он вскоре может стать отцом таких же здоровых детей, как и сам. А начал герцог искать подходящую для себя пару еще до смерти принцессы Шарлотты, в душе надеясь, что парламент установит ему приличное жалованье, ничуть не уступающее по размеру жалованью его брата-регента, который тоже получил солидное вознаграждение после своего нашумевшего брака с принцессой Каролиной Браншвейгской. Эдуард решил, что жалованье герцогу Йоркскому после его женитьбы в размере 25 тысяч фунтов стерлингов в год будет надежным «прецедентом».