Мальчик принужденно поклонился. Епископ поклонился в ответ с подчеркнутым уважением. Потом он положил руки мальчику на плечи.
— Расскажи мне, юноша, о том, что так меня интересует, — он пристально всмотрелся в глаза ребенка. — Ты что-нибудь помнишь об этом дне? Хоть что-нибудь?
Мальчик вопросительно взглянул на мать. Кордула, в свою очередь, пристально и настороженно смотрела на епископа и сына. Ее лицо, несмотря на морщинки, отметины прожитых лет и хлопот материнства, все еще не утратило моложавой свежести. А взгляд по-прежнему ясных глаз не растерял былой пытливости. Темно-русые полосы, в которых теперь поблескивала седина, были убраны в благообразные косы, но в любую минуту грозили вырваться на свободу и каскадом рассыпаться по плечам, навстречу свободному ветру, как это случалось много лет назад.
Нехотя покоряясь неизбежному, она кивнула сыну, разрешая ему ответить на вопрос.
— Да, Ваша Милость… помню, — неуверенно произнес мальчик. — Я помню, как что-то белое и красивое медленно задыхалось под натиском чего-то черного и уродливого. Как будто… будто черное пожирало белое. Но больше всего мне запомнились… — Он замолчал и снова посмотрел на мать, словно не мог решить, говорить ли ему дальше. Епископ тоже посмотрел на Кордулу и вместе с мальчиком успел заметить промелькнувшее в ее глазах выражение муки.
— Продолжай, — мягко сказал Клематий. Поддержка епископа придала мальчику уверенности, и, когда он снова заговорил, его голос звучал уже тверже.
— Больше всего мне запомнились звуки, Ваша Милость. Я помню плач, который раздавался отовсюду. А еще я помню, как кричала мама. Но ярче всего запомнился клекот птицы — наверное, это был ястреб. Он летал прямо над моей головой.
— Невероятно! — Епископ выпрямился и обратился к небесам. — Благодаренье Богу за то, что Он наградил тебя такой памятью! — Он посмотрел на мальчика с такой теплой улыбкой, что тот не смог не улыбнуться в ответ. — Сын мой, Господь наградил твой младенческий разум таким даром, чтобы ты смог запомнить то, что никогда не должно быть предано забвению.