Затем, с еще более широкой улыбкой, Клематий повернулся к девочке.

— А ты, должно быть, прелестная Бриттола, названная в честь одной из самых почитаемых мучениц?

Бриттоле не нужно было повторять приглашения, и она, выступив из-за спины матери, смело протянула епископу руку.

Клематий с трудом подавил улыбку и наклонился, чтобы поцеловать маленькую ручку с надлежащей торжественностью и серьезностью.

— Прошу прощения, если… если предмет нашего важного разговора напугал вас. Я знаю, детка, что он выглядит ужасно. И когда-то, давным-давно, в нем действительно была живая сила. Но теперь, после смерти, ее там нет. Никакой, поверь мне, и этому предмету совершенно нечем вам угрожать.

— В жизни предостаточно и других, более неприглядных явлений, Ваша Милость, — твердо сказала Кордула. — Рано или поздно им придется к этому привыкнуть. — Она положила руки на плечи детям и развернула их к себе. — Я думала, что вы будете сегодня играть во дворе. Но теперь, раз уж так сложилось, вы можете остаться. Я хочу, чтобы вы вели себя хорошо и помалкивали. У Его Милости мало времени, а нам еще надо многое обсудить. Вам понятно?

— Да, мама, — ответили дети в один голос.

Мальчик взял сестру за руку и послушно повел в другой конец комнаты.

Кордула и Клематий торжественно подошли к столу. Оба в полном молчании внимательно рассматривали лежащую на столе голову. Детям, сгоравшим от нетерпения, показалось, что тишина тянулась целую вечность. Епископ держался невозмутимо.

Однако Кордуле было далеко до епископского спокойствия. Ее ладони вспотели, а мысли, одна за другой, лихорадочно бились в ее голове.

«Что, если это она? О, как бы мне хотелось… Только бы это была не она! Она мне здесь не нужна! Не сейчас. Не при детях… Но если это все-таки она, то, может, теперь, после всех этих лет, она, наконец, обретет покой… Может, его смогу обрести и я».