Краснела, краснела Альдонса, когда жестокая Афра вытащила из-под подушки книжку в жёлтой обложке и, медленно перелистывая её, сказала:

- Что-то скажет здешний священник, когда войдёт к Альдонсе Жорис и увидит эту книжку?

- Альдонса её спрячет,- сказала, улыбаясь, Ортруда, и спросила: - Ты счастлива здесь, Альдонса?

- О, да, ваше величество! - живо ответила Альдонса. Я здесь очень счастлива. Дети ко мне ласковы. Дети такие милые. И море близко.

Глаза у Альдонсы блестели, как блестят они только у влюблённых. Видно было, что слова о детях, о море - это так только, потому что прячется знойный бес сладострастия, за всякие прячется личины. И как было Opтруде, всё ещё влюблённой, не догадаться, что влюблённая стоит перед нею! Ортруда, улыбаясь, спросила:

- У тебя, Альдонса, есть друг, не правда ли? Ведь я угадала верно?

Багряно краснея, улыбнулась Альдонса, и еле слышно шепнула: Да, есть.

- Кто же он, твой друг? - ласково спрашивала Ортруда.

- Не знаю,- сказала Альдонса.

Напряжённо знойным оставался румянец её смуглых щек. Но всё так же радостна была её улыбка. Ах, счастливы глупые!

- Как же ты этого не знаешь? - спросила Ортруда, дивясь.

И подумала вдруг: "Почему-нибудь скрывает. Глупая!" Альдонса рассказывала:

- Ко мне приезжает иногда верхом на вороном коне прекрасный сеньор. О, как он меня любит! Как любит! Как ласкает!

И почти шопотом, с трепещущею в голосе страстностью:

- Он зовёт меня своею Дульцинеею.

Ортруда багряно вспыхнула.

Как! Почему это имя? такое знакомое ей! из милых слышанное уст!

Ортруда вспомнила, что в последнее время Танкред несколько раз называл её своею Дульцинеею. А себя сравнивал с Дон-Кихотом,- особенно в тe минуты, когда развивал перед нею грандиозные планы колониальной политики.