В омнибусе разрешается ехать даже торговкам рыбой.

Поэтому фраза, произнесенная Лили без малейшего стыда: «Кондукторы не пускают меня в омнибус», была страшным признанием, свидетельствовавшим о принадлежности девушки к изгоям общества. У Жюстена по коже забегали мурашки.

Он смотрел на создание, чье платье, более непристойное, чем нагота, входило в категорию предметов, «создающих неудобства для пассажиров», и ему захотелось выпрыгнуть и убежать без оглядки.

Девушка улыбалась. Улыбка позволила увидеть ее зубки, блестящие, словно драгоценные жемчужины.

Несмотря на бесчисленные дыры в лохмотьях, ее поразительная полуобнаженная красота была озарена горделивым ореолом стыдливости; подобное сияние излучают величайшие произведения искусства и излюбленные творения Господа. Вид ее был странен, оскорбителен, почти божественен.

– Я умею читать, – внезапно сказала она в порыве детской гордости, словно догадываясь, что пора выступить в свою защиту, – я также умею петь и шить… А разве вы считаете, что я плохо говорю?

– Вы говорите хорошо… очень хорошо, – рассеянно прошептал Жюстен.

– О! – задумчиво произнесла она, – среди нас немало людей, некогда вращавшихся в самых аристократических кругах общества. Та, кто выучила меня читать, иногда говорила мне, показывая на знатных дам, проезжавших мимо в каретах: «Вот Берта!» или «Вот Мари!». Это были ее ученицы – когда-то она содержала пансион для девушек в предместье Сен-Жермен. Она умерла от голода, потому что пропивала все полученные ею деньги. Тогда я стала давать каждый день по одному су старому аббату, полубезумному, но очень ученому; напиваясь, он бил себя в грудь, сожалея о содеянном… Гадалка сказала мне, что если у меня будет рубашка, платье, нижняя юбка и перчатки, я смогу пойти к директору какого-нибудь театра, и он даст мне роль и столько денег, сколько я захочу.