— Держись! — Демьян оживился: раз Николай ответил, значит, отходит. — Приказ ты нарушил. Факт! Но и обера важного прихлопнул. И правильно прихлопнул! Посуди, его рано или поздно мы… С таким балластом по тылам таскаться не станешь! А старика немцы не тронут. Они же видели тебя. Смотри веселей! Учти, если что, к самому генералу пойдем и потребуем, чтобы тебя освободили!

— Забастовку организуете, многолюдную демонстрацию проведете? Нет, Дема, в армии так не положено…

— Справедливость и в армии должна быть!

— Я в боевой обстановке приказ командира нарушил? Нарушил.

— Но документы захвачены. Важные документы! Плюс это?

— Командир взвода действует по уставу. Правда на его стороне.

— Душу солдатскую нельзя сбрасывать со счетов! — вспыхнул Демьян. — Надо так, чтобы заботы солдатские были и командирскими заботами, чтобы и радость была на всех, а не персонально — такому-то. Не верно, что ли? Помните лейтенанта Ситникова? Вот это был командир! С ним всегда на любое задание охотно шли; уважал он солдата, думать разрешал, инициативу проявлять. А этот все сам. Любит геройство индивидуальное показать.

— Может, верно поступает командир, — вставил Рыбаков, — с этими личными вылазками? Заметили? Как поиск, так “язык”…

— Язык — всегда язык, — философски изрек Семухин.

— Братцы! — воскликнул Демьян. — Фома заговорил! За два года фронтовой жизни второй раз голос его слышу! Попросим, братцы, его и о лейтенантовых удачах свои мысли высказать! Валяй, Фома, держи речь!

— Закинчуй крытыку, — предупредил старшина, заглянув с улицы в окно. — Идуть!

Шоркнув подошвами сапог о разостланную возле порога тряпку, Мигунов и Киреев прошли к столу, сели. Лейтенант бросил на Николая неприязненный взгляд. Мигунов, напротив, улыбнулся:

— Приуныл, разведчик?

— Такая история…