— Только Господу Богу да тебе известно, есть ли у тебя право быть наследником Магнуса, хотя он и сын твоего брата, — сказала она.

Харальд резко поднял голову с колен Эллисив.

— Проклятье! По-твоему, я убил Магнуса и потому лишился права наследовать ему?

— Что ты гневаешься? Мы уже много раз говорили с тобой об этом.

Харальд тяжело вздохнул.

— Убил я его или нет, в любом случае я должен наследовать ему и в Дании, и в Англии. Иначе будут говорить, что я не решился настоять на своем праве, потому что убил его.

— Что касается Дании, мне казалось, ты заключит мир с датским конунгом.

Харальд скривился.

— Такой мир ничего не стоит. Он длится ровно столько, сколько мне нужно.

— По-моему, Свейн сын Ульва смотрит на дело иначе.

— Если конунг Свейн меня не понял, пусть пеняет на свою глупость. Я уже нарушал заключенный с ним мир, пора бы ему поумнеть.

— Да не оставит тебя Господь своей милостью! — вздохнула Эллисив.

— По-твоему, мне больше не на что надеяться? — засмеялся Харальд.

Эллисив не ответила, а Харальд продолжал смеяться.

— Елизавета дочь Ярослава! Яви отблеск милости Божьей и не гневайся на своего грешного мужа.

Он снова положил голову ей на колени, притянул ее к себе, стал целовать в глаза, в губы и не отпускал, пока она не смягчилась.

Они заговорили не сразу.

— Мы поминали Олава Святого. Ты как будто чтил его прежде, — сказала Эллисив.

— Я и впредь буду его чтить. Иное дело, что я о нем думаю.

Эллисив испытующе посмотрела на Харальда.

— Что-то случилось?

— Пресвятая Теотокос!

— Ничего я не угадываю. Просто мы с тобой женаты уже больше двадцати лет.

Он лежал молча, но вдруг усмешка в один миг превратила его в мальчишку, замыслившего шалость.

Наконец он произнес:

Двадцать лет и более ты была женой мне, чистый лен свой пряла, пряла узы князю, за его же душу небеса молила, обжигала князя словом горькой правды.