Чоло выжидал, вслушиваясь в шум за дверью. Есть ли при младенце нянька? Наверняка нет. А если и есть, спит мертвым сном. Который через несколько минут станет для нее единственно возможным состоянием. Чоло ухмыльнулся и стал смотреть в окно, давая глазам привыкнуть к лунному свету. Он вознес мольбу Господу, чтобы облако скрыло месяц, но по зрелом размышлении переадресовал ее дьяволу.

Кто бы ни услышал мольбу об облаке, она тотчас была исполнена. Лестница погрузилась во мрак. Чоло осмелел. Он занес кинжал и рывком открыл дверь.

В детской было темно, хоть глаз коли. Пришлось опять помедлить на пороге, чтобы глаза привыкли к полному мраку.

Ребенок по-прежнему тихонько всхлипывал. Чоло скосил глаза в угол, откуда доносились звуки, и ему показалось, что он различает очертания колыбели. Он опустил руку с кинжалом — выбранный им первоначально размах явно был несообразен размерам жертвы. Чоло сделал шаг в комнату, продолжая держаться за косяк.

Из угла метнулась тень. От резкого сухого звука Чоло вздрогнул. Внезапно в груди у него словно что-то взорвалось. Очнулся он в коридоре на полу. Значит, его чем-то ударили, чтобы оглушить. Свободной рукой Чоло нащупал деревянную стрелу, торчавшую из грудины. Машинально стал перебирать перья. Он стонал, но не решался выдернуть стрелу.

Со скрипом отворилась вторая дверь. Покров со светильника сорвали, и Чоло на мгновение ослеп. Свет приближался, заполняя собой все пространство, будто сиял в руках самого ангела мщения. Наконец ангел — весь в белом — остановился прямо над Чоло. Точнее, остановилась. Ибо это была женщина. А белые одежды означали траур.

— Значит, не насмерть? Очень хорошо.

— Святая Мадонна… — попытался произнести Чоло. На губах остался металлический вкус крови.