— А как же война за Виченцу? — спросил Пьетро.

— Когда-то Виченца находилась под властью Падуи, потом сбросила ярмо зависимости и заключила союз с Вероной. Два года назад Падуя решила вернуть Виченцу. — Данте покачал головой. — Понимают ли эти глупцы всю глубину своей ошибки? Они ведь дали Кангранде повод к войне и теперь могут, помимо уже потерянной Виченцы, потерять и другие земли.

— А что делают тревизцы и венецианцы?

— Тревизцы выжидают, надеются, что Падуя победит армию Кангранде. А венецианцы… Они сами по себе. Сидят в своей лагуне, город со всех сторон защищен, ни гвельфы их не интересуют, ни гибеллины. Их вообще не интересует политика — постольку, поскольку она не влияет на торговые дела. Однако Кангранде, если отвоюет свои права, всю их торговлю прикроет. Тогда они, пожалуй, зашевелятся. Хотя, по-моему, после Ферарры венецианцев нелегко втянуть в войну, — с усмешкой добавил Данте.

— Может, нам повезет, и мы увидим сражение! — воскликнул Джакопо. Ему было четырнадцать, политика его, как и венецианцев, не интересовала. С того самого дня, когда Поко присоединился к ним в Лукке, Пьетро беспрерывно выслушивал его излияния о том, до чего славно было бы сделаться кондотьером

Хотелось бы и Пьетро помечтать о роскошной жизни. Наверное, именно такая жизнь считается нынче правильной и ведущей к правильной и славной смерти. Женщины, деньги, шрам-другой… Роскошь? К роскоши и у Пьетро, и у его брата и сестры отношение было как у людей, когда-то эту роскошь имевших. После изгнания Данте из Флоренции семья разорилась, и мать Пьетро жила теперь исключительно на собственное приданое.

Однако представить себя солдатом Пьетро не мог. В свои семнадцать он даже ни разу не удосужился подраться с приятелем, не говоря уже о неприятеле. В Париже, правда, ему наскоро преподали урок владения мечом, в ходе которого Пьетро усвоил, какая сторона меча предназначена для снятия голов. Остальные приемы ведения боя он изучал исключительно по книгам.