Звенели наковальни, кричали звери — их показывали за деньги. Обезьяны скакали по клеткам, ястребы клекотали, собаки лаяли; их перекрывали гитары, лютни, флейты, виолы, скрипки, тамбурины и голоса трубадуров. Вот оно, вавилонское столпотворение, думал Пьетро. Пирожник совал под нос прохожим корзину со своим благоухающим товаром, ничуть не смущаясь присутствием продавца могильных плит. Торговцы не имели права напрямую обращаться к прохожим; в результате запрета первые рисовали огромные вывески, а вторые от этих вывесок шарахались. Право, вывески казались нахальнее живых зазывал. Запрет не распространялся на хулу: каждый торговец мог безнаказанно хаять товар соседа, в то время как его собственный товар расхваливала вывеска. Над вывесками, на низких балконах, мужчины обменивались новостями, судили спорящих и делали ставки на кулачных бойцов.

Марьотто прекрасно ориентировался между лавок и лавчонок, срезал углы и привычно перепрыгивал через бочки, преграждавшие путь. Они с Пьетро пробирались по ряду, где торговали подогретым вином с пряностями, а также копченым мясом. Стараясь не отстать, Пьетро не забывал обиняками протестовать против покупки шляпы.

— Мне нужно выполнить поручение отца.

— Адская небось работенка, — усмехнулся Марьотто.

— Я должен заказать отцу новые сандалии.

Марьотто развернулся и пошел задом наперед, ехидничая:

— А старые где? Сгорели в адском пламени?

— Нет. Все дело в моем брате.

Монтекки понимающе кивнул, будто ответ Пьетро отличался вразумительностью.

— По пути в палаццо свернем к реке. Там квартал сапожников. Не думай, что я отказался от мысли купить тебе новую шляпу. Моя семья будет покрыта несмываемым позором. — Марьотто засмеялся и вновь нырнул в толпу. Пьетро последовал за ним.

За их спинами человеческая речь вставала на дыбы, брыкалась, неслась — каждый путешественник говорил на своем языке, воздух кишел французскими, английскими, фламандскими, греческими словами. В общую какофонию вплетались немецкие картавые «р». Веронский диалект позаимствовал из немецкого языка не меньше, чем из итальянского; немецкие и итальянские ноты, словно основа дорогих духов, преобладали в шумовом фоне.