Марьотто кивнул с умным видом.

— А еще он подарил мне шляпу. Ту самую, которой больше нет.

Марьотто усмехнулся.

Угуччоне поднялся и ласково кивнул сыну Данте. Пьетро уже поднял руку, чтобы приветствовать его, но подле правителя Пизы заметил отца. Данте смотрел на сына взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и Пьетро инстинктивно отдернул руку, словно самый воздух ее обжег. Данте начал осмотр снизу; когда взгляд его добрался до макушки сына, щека великого поэта задергалась. Сердце у Пьетро ушло в пятки.

Юноша изо всех сил старался различить среди голосов, долетавших до галереи, голоса отца и Кангранде. Ему это удалось. Данте и правитель Вероны спорили с молодым аббатом в заношенной, подметавшей пол гонелле, и со смуглым носатым карликом. Этот последний носил на манжетах бубенцы; вообще его наряд казался пародией на стиль одежды веронской знати.

— Климент умер, — говорил аббат. — Церкви следует просить Филиппа

— Какое значение для вас имеет национальность папы? — напрямую спрашивал пестрый карлик.

Данте и Кангранде отвечали с разной степенью горячности, но выражали одно мнение. У Данте, конечно, лучше получалось его выражать:

— Дорогой мой, вы заблудились в собственном красноречии! Обратив в христианство знатных язычников Рима, Господь тем самым избрал Италию Своим оплотом. Рим — обитель папства, а самый институт папства принадлежит итальянцам. Вы иудей. Сопоставьте перемещение папского престола во Францию с господством Вавилона — и вам, возможно, откроется истинный смысл событий.

— Италия — миф, — не унимался шут. — Италия — плод тщеславного воображения так называемых ученых. Фантазия философа. Или поэта.

— Мечта об истине — это вам не фантазия.

— Почему же тогда последний итальянский папа вас, мягко говоря, недолюбливал?

— Верно, шут. Он меня недолюбливал. Зато французский папа вообще никого не любит.