«Оглянись, оглянись, Шуламит!

Как прекрасны ноги твои в сандалиях!»

– «Как прекрасны ноги твои в сандалиях!» – повторил Шломо и поцеловал её колени.

Наама поднялась и, припевая, закружилась вокруг светильника. Шломо хлопал в ладоши в такт её пению, потом спохватился:

– Почему Шуламит? Они что, не знают твоего имени?

– Знают. – Наама, прерывисто дыша, опустилась на пол рядом с мужем. – Наверное, им легче называть меня иудейским именем, а не моим, аммонитским.

– Ну, если так, пусть будет Шуламит.

– Они даже пели… Нет, уже не помню. Кажется, «Отчего так темна твоя кожа?» Нет, не помню. Но я им отвечала:

«Черна я, но красива, дочери Ерушалаима,

как шатры Кейдара <…>

Не смотрите, что я смугла —

это солнце опалило меня!

Братья рассердились на меня и поставили стеречь виноградник». – Девушки смеялись.

Смеялся и Шломо. Потом встал, поцеловал её и зашептал:

– «Как прекрасна ты, подруга моя,

как ты прекрасна!

Глаза твои – голуби».

Обнимая его, она возвращалась к рассказу:

– Ещё я им пела:

«Заклинаю вас, дочери Ерушалаима:

если вы встретите друга моего —

скажите ему, что я больна любовью».

Наама очнулась первой.

– Слышишь? – спросила она.

– Это – горлицы, – сонным шёпотом отозвался Шломо.

– Идём! – тормошила мужа Наама. – Я заметила на берегу Кидрона пастушеский шалаш. Если он не занят, мы с тобой побудем там – как поют наши девушки: «пока не повеял день и не побежали тени». Помнишь, как пахнут во Втором месяце дикие лилии? Они сейчас расцвели перед самым входом в шалаш. Идём, Шломо, скоро полночь!

– Да, – сказал он, но поднимался медленно, шептал: – «Как прекрасна ты средь наслаждений!»