– Почему ты улыбаешься? Скажи мне что-нибудь, Шломо.

– «Стан твой пальме финиковой подобен,

груди твои – гроздьям.

Подумал я: “Заберусь я на пальму,

за её ветви схвачусь,

и да будут груди твои, как грозди виноградные,

запах ноздрей твоих – яблочный…”»

Обнявшись, оба спускались по террасам на берег ручья Кидрон. Холмы вокруг были пронизаны звёздным светом; буря любви вершилась в весенней природе: раскалывались бутоны ночных цветов, ворковали голубки в гнёздах среди камней возле самых ног Наамы и Шломо. Этим утром подул сухой знойный ветер, и к ночи земля покрылась гусницами, розовыми и пушистыми, ползущими по всем тропкам.

Двое шли, обнявшись, и каждый думал:

Он: «Вот зима прошла, дождь миновал, удалился,

цветы показались на земле.

Время пения настало,

и голос горлицы слышен в нашем краю.

На смоковнице созрели плоды;

лоза виноградная зацвела, она благоухает…

Голубка моя, возлюбленная моя!

В расселинах скал, среди их уступов дай мне увидеть твоё лицо, услышать твой голос —

ведь твой голос сладок, а лик твой прекрасен!»

Она: «Друг мой принадлежит мне, а я – ему,

пасущему среди лилий <…>

Он подобен молодому оленю в расселинах гор».

Шалаш оказался незанятым. В темноте ночи вокруг него светились дикие лилии. Ростки их поднялись из луковиц, в коронах белели колокольчатые цветы. Нежный запах и прохлада наполнили талант.

Травы весенней земли стали постелью Шломо и Наамы. Он шептал:

«Как ты прекрасна, подруга моя, как ты прекрасна!

Голуби – очи твои из-под фаты твоей!