Ведра стояли два дня, несколько раз она напоминала о них сыну, на третий день, когда она снова попросила вынести их, он одним ударом тяжелых ботинок, которые она когда-то привезла ему в подарок из Чехословакии, опрокинул ведра. Столько злобы и силы вложил он в этот удар, что ведра покатились по полу коридора, легкие, спрессованные стружки рассыпались и разлетелись по свеже отлакированному паркету во все комнаты... Слезы душили мать, когда она выметала эти стружки из-под кроватей, шкафов, кресел, снова утрамбовывала их в ведра и несла эти ведра на помойку, уже совсем тупая от боли и усталости. Нервное потрясение было так велико, что она сильно разболелась - разыгрался мучавший её уже несколько лет невроз. Сына она не могла видеть - её трясла мелкая нервная дрожь и тошнота подступала к горлу, когда она слышала его тяжелые шаги в тех же самых ботинках...

Материнское сердце - в нем, как в горниле вечного огня, со временем сгорают многие личные обиды, но остается незатухающая боль где-то в глубинах сердца, незаживающая рана на материнской душе как память о том, что человек! сын! так осквернил не её! нет! себя недостойным поступком.

Мать и не вспомнила бы об этом поступке сына, если бы не глупое хвастовство и самодовольство отца. Мать знала сына гораздо лучше материнское сердце всегда более чуткое, чем отцовское, - это отец умудрялся отыскивать в повседневном поведении сына что-нибудь такое, что можно было восхвалять, выпячивать, упиваться этим в ослеплении, как глухарь на току, самозабвенно поющий любовную песню подруге и не замечающий подкрадывающегося охотника, а она понимала, что к сыну незаметно подбиралась, подкрадывалась суровая жизнь, и постоянная тревога, как невыдернутая заноза, разъедала ей душу и сердце. Самодовольство и дурь, тупое хамство, невежество и невежливость, эгоизм и распущенность, вспыльчивость, лень и самоуверенность - вот из каких цветочков складывался букет характера сына, и глухариная слепота отцовского сердца только помогала распускаться этим ядовитым цветкам.