— Чего это — тише? Больно? Подожди — еще не так больно будет…

Он сказал это, однако, без особой злобы, так, с легкой солдатской издевкой. На такое не обижаются, не обиделся и Федор.

— Что — немцам сдашь? — спросил он сквозь зубы.

— Сдам, а как же, — охотно согласился полицай. — Как полагается.

— И много уже сдал? — нервно спросила Зина.

Полицай заулыбался — всем своим красивым, свежепобритым лицом.

— Не много. Тебя первую.

Нетерпеливо стегнув вороного, он проехал вперед, но скоро вернулся.

— Жалко мне вас, — сказал уже без улыбки. — Повесят!

— Вешать ты будешь? — помедлив спросил Федор.

— Может, и я. Такая служба. Что советская, что немецкая — разница невелика. Правда, при Советах командиром был. Но и тут старший полицай.

— Больше повесишь — офицером станешь! — с вызовом бросила Зина, и Федор негромко одернул ее:

— Ладно ты. Тихо…

Федору в общем был знаком этот тип полицая, таких он уже видел. Наверно, из окруженцев, немало которых разбрелось летом сорок первого по деревням и хуторам, осело нахлебниками в сколько-нибудь зажиточных крестьянских хозяйствах. Некоторые успели и прижениться на хозяйских дочках или молодых вдовицах. Еще недавно сам был таким, после Слонимского котла прибился к дядьке Зарембе — ждал осени, когда вернется Красная армия. Но Красная армия все отступала, и он готов был пересидеть там зиму. Тем более что дядька не прогонял, а дядькина дочка, похоже, даже влюбилась в советского командира, дармового работника. Его жена с малым сынишкой оказалась неизвестно где, он даже не знал, удалось ли им вырваться из Белостока, где они квартировали перед войной. Скорее всего погибли. И он раздумывал, как ему теперь быть, — не жениться ли на Зарембовой дочке? Но накануне нового года немцы начали регистрацию таких вот примаков, надо было ехать в район, в полицию, или уходить куда-либо. И он вместе с такими же окруженцами, осевшими в соседнем хуторе, счел за лучшее податься в неприютный декабрьский лес. С этого и началось его партизанство, которое так нелепо заканчивалось.