Когда тот оказался ближе к повозке, Федор негромко сказал:

— Слушай, отпусти дивчину.

О себе он уже не просил, его судьба с сегодняшнего утра просто безнадежна. Но Зина… Погибать ей в девятнадцать лет неестественно и несправедливо. Тем более в том, что она оказалась на гумне, больше был виноват он. Впрочем, как и в партизанах тоже.

Полицай сразу согнал с твердого лица игривую усмешку.

— Как это — пусти? За так?

— Что значит — за так?

Вообще-то Федор догадался, что он имеет в виду, сделав, однако, вид, что не понимает. Он не смотрел на Зину, но сразу почувствовал, как та недобро замерла.

— За поцелуй, может и подумаю, — ухмыльнулся полицай. — Если по-хорошему, без гвалта.

Соскочив с коня, он подошел к телеге с той стороны, где сидела Зина. Та боязливо отпрянула, подавшись к Федору.

— Не бойся, не укушу. Ласку сделаю. Слазь!

— Я не слезу, — надрывным голосом отозвалась Зина и снова замерла возле раненого.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — полицай перебросил поводья коню на шею. — Завтра повесят. Вместе с твоим хахалем. Это же хахаль, да?

— Не твое дело! — крикнула Зина, не трогаясь с места. Федор ощущал ее горячее тело, которое стало мелко и нервно трястись. Какое-то время они молчали, и молодой полицай дернул вожжами — но-но! Лошадка двинулась живее, боль пронзила измученное тело раненого.

— Шкутенок, не гони! — сказал полицай. — Бандиту больно.

Шкутенок и правда придержал коня, а Федор подумал, что лес этот может скоро кончиться, надо на что-то решиться.

— Слезь, Зина, — тихо сказал он.

— Нет! — вспыхнула она и ненавидящим взглядом смерила его. От этого взгляда у него, казалось, потемнело в глазах.