Терентий Лепешка знатно угостил Степана Гурьева и его жену Анфису. Стол был заставлен всякой всячиной. От малосольных огурцов шел щекотливый чесночный дух. За обедом земляки выпили хмельного и разговорились.

— Сколь времени, милай, ты в Москве не был? — спросил хозяин, выслушав деревенские новости.

— Три года, Терентий Григорьевич.

— Три года? За три года у нас в Москве крутая каша заварилась, не приведи бог.

— Как тебя понимать, Терентий Григорьевич?

— Так и понимай, что каша крутая. За три года столь голов срублено, сколь людей на колья посажены и от других казней сгибли — не счесть.

— А кто тую кашу заварил?

— Царские слуги-кромешники.

— А царь-то, Иван Васильевич, почто слугам волю дал?

Терентий Лепешка не сразу ответил.

— Как тебе обсказать, милай. В прошлом годе в день святые Троицы гости к нашему боярину съехались. Знатная застолица была, пиво, мед хмельной пили. Слыхал я разговор промеж гостей, — Терентий понизил голос, — будто большой царский воевода князь Андрей Курбский изменил царю и Русской земле и к литовскому королю отъехал. И другие бояре будто царю изменили. Осерчал Иван Васильевич, от царства хотел отказаться, отъехал в Александрову слободу. От расстройства у него, почитай, все волосья на голове вылезли, похудел, поблек. Теперь царь только кромешникам верит. Говорят, он в Александровой слободе свой монастырь завел и кромешники у него в монасех. И ходят они наособицу, не как все, в черных кафтанах да в черных шапках. Среди них и немцы и татары крещеные есть. А самый матерый у них Малюта Скуратов…

Степан Гурьев слушал раскрыв рот.

— И слободской народ другим стал, сколь его теперь в Москве живет — сила.