И купцы, и мастера, и ремесленники — все хотят свой голос иметь. Раньше, что сказал господин, то и ладно, а теперь и то им плохо, и то нехорошо. Мы да мы, советы норовят давать, будто без них бояре не разберутся. Разговоры среди горожан вольные пошли. Божественное хулят, попов и церковь… А откуда разговоры идут? От попов же и монасей… — Терентий ухмыльнулся и недоуменно пожал плечами. — До царского уха разговоры ихние достигли, и восхотел он управу на них найти. Кромешники за вольности не милуют.

— А простой люд, мужиков русских?

— Против мужиков кромешники зла не держат, — подумав, сказал Терентий. — Однако ежели который боярин попал в опалу, они слуг его и людей без разбора бьют и режут.

— За что же, Терентий Григорьевич?

— Бояр и князей за изменные дела, а мужиков для потехи. — Терентий еще подумал. — Для мужиков не так царь страшен, как поместники. Боярин родовитый либо князь от отцов и дедов богатством владеет. И земли у него много, и душ крестьянских на земле тысячи. А поместный дворянин получит за царскую службу триста либо двести десятин и готов из мужиков душу вынуть. Все ему мало, давай и давай. Нашему-то боярину Ивану Петровичу тоже, видать, черед пришел; попал воеводой в Полоцк. Место почетное, спору нет, однако в Москве почета больше… И промеж себя у бояр согласья нет: одни с крымским ханом воевать хотят, а другие с ливонскими немцами… Господи, помилуй нас, грешных, пронеси беду…

Под разговор мужиков Анфиса сварила корешки, остудила отвар, дала хлебнуть сыну.

Терентий Лепешка велел запрягать лошадь.

По бревенчатой мостовой — толстые бревна лежали поперек дороги — телега покатилась к Покровскому собору. Степан Гурьев вертел головой, дивясь большому городу. На Варварке было тесно. Со всех сторон грохотали телеги, запряженные либо одной, либо двумя лошадьми. И всадников было много. Когда ехал боярин либо князь, он бил рукояткой плети по барабану, привязанному у седла, и народ уступал дорогу. А если кто замешкался, тому попадало плетью по спине.