- Ну, волны какие-нибудь от родителей идут, лучи полезные... к коматозникам. Науке еще неизвестные. А им же немного надо, детям, жизнь которых на волоске висит.

"Фанатичка какая-то, - подумал он с тоской, - отпущу-ка я этих фанатиков, а то... затянут нас в какую-нибудь историю. Уж с такой внешностью могла бы и более земные радости испытывать, то есть вкушать. А старина Гиппократ тут, со своей клятвой, меня бы понял - такие, как эта, излечатся одним пронзительным самовнушением".

Арсик думал: можно отсюда удрать - из врачей? Охапки слов жужжали, как пчелы, он ловил их и расставлял по местам. Вот этот, который похож на Николая Угодника, врач, потому что сказали: "Придет врач и переведет тебя в палату". Слово "палата" чем-то продолговатым, как махровое полотенце, позыкивало вокруг головы. Оказалось же: просто комната с дядьками. Лежат, матерятся, и никто им язык не отрежет.

- Так вы сами себе же хуже делаете, что Богородицу не любите, попытался он им помочь.

Они на минуту-час-миг утихли, а потом прозвучал голос:

- В семинарию вам, молодой человек, пора поступать.

Арсик не понял. Семинария - семь нар? Нары-то дома были, но одни. На них лук сушили, а шелухой от лука красили на Пасху яйца. Ну, опять они по-матерному!.. Вот желтые червотрубки напустят на вас, узнаете! В это время вошел голос в черном халате:

- Арсений Лукоянов! Вот одежда - мама за тобой пришла.

Двое мужчин потянулись вслед - посмотреть, какая мамаша у будущего семинариста. Посмотрели и рассказали так:

- На сектантку не похожа совсем! Вы кости видели - по семнадцать копеек продаются? Вот только красивые такие, зашлифованные...

- Лучше бы была, как мешок пшеницы хороший, - вздохнул один из терапевтических мыслителей. - Такая как ляжет, как придавит! - И голос его мечтательно оборвался.

После этой короткой дискуссии о сути женской красоты, где участвовал неявно сам Владимир Соловьев (ведь говорили они о вечной женственности, просто всякий понимал ее по-своему), мужики по какой-то косвенной тропинке свернули на работу как инобытие любви.