- Пульс нитевидный. Она уходит!

Юля удивилась, зачем этот неприятный надел маску на все тело. Черную.

- Эта дренажная трубка здесь нужна, как слону сифилис, - заскрежетал Скачков.

- Метастаз на метастазе сидит, - голос Феликса оборвался.

И тут, как будто всего этого было еще мало, раздался частый стук в окно. Феликс подошел еще в маске: с той стороны две синички долбили клювами стекло. И это соединилось у него с упоением, с которым они бились за эту дистрофичную красавицу.

- ...! - сказал он, удивляясь, что восторг не прошел, а перешел в нечто вроде: "Теперь уже не будет мучиться - летальный исход наступил". Мелькнуло и замерцало: хорошо? Да, хорошо, а вдруг бы не было такого фокуса природы, как смерть? И захватывающий восторг до вечера продолжался, мысль о всеобщем космическом избавлении жужжала, не ослабевая. Что-то патологическое? Зима очень холодная, авитаминоз, может, нервы. И в этом году он перестал ходить в шахматный клуб, вот что. Раньше его не очень раздражало, что там (втихую от властей) играют на деньги. А нынче почему-то не смог этого выносить. Пальцы загнул - посчитал. До отпуска оставалось четыре месяца. И тут снова две синички постучали к нему в окно кабинета.

- И вы замерзли? Да, холода стоят... как никогда!

Засиял свет, но не тот, что трогает наш студенистый глаз. Яркость такая милосердная, какую Юля никогда не видела еще. Все было просто и унесено отсюда. Вечные глаза ловили этот нетленный свет, это бесконечное струение Сути. С каждым мигом все помогало. Она выхватила взглядом-шаром все вокруг.

Выделились две фигуры. Две и в то же время одна.

- Мы все знаем. Арсика ждет детский дом.

Тут Юля заметила, что отец выделился ярче:

- Я буду Богородицу просить за внука!

- Проси, чтобы Юлю вернули назад! - озабоченно добавила Любовь.

Вспышки, отрывки каких-то музык, затем помрачения с долбящими ритмами это были сигналы ухода всяких сил. Юля понимала, что она ощущает только в этом вечную борьбу. "На земле мы себя ощущаем отдельно от всех, а здесь границы устанавливаются взаимной любовью!" Ей было навечно ясно, что родителям уже хорошо.