- Чем же особенно понравилась вам именно эта сцена?

- Разве вы не видите, - отвечала Софья простодушно, - что Мефистофель спешит; он гонит Фауста, говорит, что там колдуют; но неужели Мефистофель боится колдовства?

- В самом деле, я никогда не понимал этой сцены!

- Как это можно? Это самая понятная, самая светлая сцена! Разве вы не видите, что Мефистофель обманывает Фауста? Он боится - здесь не колдовство, здесь совсем другое... Ах, если бы Фауст остановился!.

- Где вы все это видите? - спросил я с удивлением.

- Я.... я вас уверяю, - отвечала она с особенным выражением.

Я улыбнулся; она смутилась... "Может быть, я и оши баюсь",- прибавила она, потупив глаза.

- И больше вы ничего не заметили в моих книгах?

- Нет, еще много, много, но только мне бы хотелось ваши книги, так сказать, просеять...

- Как просеять?

- Да! Чтобы осталось то, что на сердце ложится.

- Скажите же, какие вы любите книги?

- Я люблю такие, что, когда их читаешь, то делается жалко людей и хочется помогать им, а потом захочется умереть.

- Умереть? Знаете ли, что я скажу вам, кузина? Вы не рассердитесь за правду?

- О нет; я очень люблю правду...

- В вас много странного; у вас какой-то особенный взгляд на предметы. Помните, намедни, когда я расшутился, вы мне сказали: Не шутите так, берегитесь слов, ни одно наше слово не теряется; мы иногда не знаем, что мы говорим нашими словами!" Потом, когда я заметил, что вы одеты не совсем по моде, вы отвечали: "Не все ли равно? Не успеешь трех тысяч раз одеться, как все пройдет: это платье с нас снимут, снимут и другое, и спросят только, что мы доброго по себе оставили, а не о том, как мы были одеты?" Согласитесь, что такие речи до крайности странны, особливо на языке девушки. Где вы набрались таких мыслей?